Татьяна Файдыш
Работа «Игра» — это имитация жизни. Мы предполагаем, а Бог располагает… Тонкая ирония жизни: мы считаем себя первыми, но на пространстве бытия — игровом столе — нет карты с нашим номером.
Я из семьи художников, заканчивала Суриковский институт, а до этого — художественную школу. Моё академическое образование предполагало, что я буду работать в реалистической манере. Но меня увлекли современные течения искусства, и я отказалась от классического реализма.
Я из семьи потомственных художников, была окружена творческими людьми с самого рождения. Моя мама, живописец Лидия Ильинична Ольшанецкая, давала мне карандаши, сажала за стол — и так я начала рисовать. В начальной школе мне не давались точные науки, но я всегда знала, что буду заниматься искусством и развиваться в этом направлении.
С Тарусой меня связывает вся жизнь. Бабушка и дедушка купили там дом у дочери Поленова, а ещё раньше здесь находился постоялый двор. Когда я родилась, отец решил, что уже две дочери, места не хватает, и полностью реконструировал дом.
Таруса — вторая Родина, люблю её всем сердцем, расстраиваюсь, если дела не позволяют приехать. Таруса — моё место силы.
В Тарусе необыкновенная природа: южное строение ландшафта, горы, дали, река. А ещё тут радушная, тёплая атмосфера, здесь люди общаются, ходят друг к другу в гости. Мы сюда приезжаем, посещаем выставки, встречаемся с приятелями. В Москве бежишь, спешишь, куда-то едешь, с друзьями трудно увидеться. В Тарусе другие расстояния, встретиться проще.
Здесь много художников, каждый работает в своей манере. В Тарусе есть Дом художника, художественная галерея, принадлежащий МСХ. Каждый художник с радостью выставляется в этих прекрасных залах, для нас это стимул к работе.
Японская мудрость гласит: «Нет ничего нового. Нет ничего старого». Искусство — производное прошлого, продолжение прошлого. На пустом месте ничего нового не родится. Художник учится, приобретает опыт, насмотренность, изучает историю искусств, размышляет и компилирует опыт прошедших лет. Даже мысленно рисуя, он создаёт индивидуальное видение, которое является единственным и неповторимым.
Сергей Пилипенко
В этом году в компании тарусских художников мы открыли художественную галерею «Арт-городок» на улице Ленина, 6. В галерее представлены работы из дерева, живопись, батик, эмаль, керамика. Это разнообразие творческих направлений превратилось в ансамбль, в котором проявляется личный почерк художников, но вместе они гармонично объединились в стенах галереи с настроением Тарусы.
Многие художники, чьи работы представлены в галерее, знакомы уже давно, со времён работы на экспериментальном заводе, поэтому атмосфера у нас дружеская. Вместе легче решать не только организационные и финансовые вопросы, но и совместно выезжать на выставки в Москву. Галерея работает первый год, но уже стала заметной в городе. Гостям нравится к нам приходить, они чувствуют тепло этого места, интересуются работами, завязываются живые разговоры.
К работе с деревом я пришёл, когда преподавал в ПТУ. У меня скульптурное образование, но я работал с камнем. Поэтому чтобы обучать ребят, сам должен был познакомиться с новым материалом. Так я учил и одновременно учился. Это был интересный опыт с точки зрения практики. Мне было легко понять трудности ребят и объяснить, как с ними справиться, потому что сам спотыкался на схожих проблемах. В итоге, пока преподавал, сам заразился любовью к дереву. Я работал с металлом, ювелиркой, камнем и костью… Но сейчас уже никуда не ухожу от дерева!
Я встречал людей без формального образования, из которых мастерство словно лилось — настоящие самородки. Преподавателю же важно заметить особенную струнку в ученике и развить её, помочь выйти за рамки, стереотипы, которые сформировались в каждом из нас.
Когда я поступал в Абрамцевский художественно-промышленный колледж им. Васнецова, то хотел учиться работе с деревом. Мне подсказали, что стоит попасть к преподавателю по композиции на камне, потому что она научит видению. Я благодарен за тот совет, потому что для художника важно уметь работать с образами, а материал может быть любой. Ремеслу просто научиться.
Как научить работать с образами? Здесь важно умение преподавателя, который сумеет направить, сделать так, чтобы проявилось внутреннее видение ученика, его индивидуальность. Когда я учился, нас в группе было пятнадцать человек, а на просмотрах не было ни одного одинакового рисунка. Наш педагог на занятиях не «натаскивала», чтобы мы делали так и не иначе. Она давала задание и уходила. Мы думали: «О, как интересно!» Когда она возвращалась, то бросала каждому пару слов и покидала мастерскую. Наша задача как учеников была самостоятельно подумать, поискать способы выражения и отразить это в работе. Мне кажется, это важно для любого человека, тем более для художника, — найти «своё», поэтому считаю, что мне повезло с преподавателем.
Мы приехали в Тарусу, когда собор Петра и Павла был почти развален, стоял без куполов и колокольни. Отец Леонид, местный настоятель, — потрясающий человек, он сумел организовать и вдохновить людей. И собор восстановили, и Воскресенский храм. Сейчас наш собор — как жемчужина, без которой уже трудно представить Тарусу. Когда происходят такие события, как восстановление храма, которые объединяют людей, то они и сами сильно меняются, становятся добрее. Общее дело народ сплачивает.
Ритм жизни в Тарусе отличается от суетливой Москвы: здесь у людей как будто вырастают крылья. Когда наблюдаю за посетителями галереи «Арт-городок», вижу, как им интересно, как меняются у них глаза.
В девяностые, когда я привозил свои работы в московские салоны, стоило упомянуть, что я из Тарусы, как разговор заходил о путешествиях в наш город, о Цветаевой и Паустовском. Таруса не славится архитектурными шедеврами, её главное сокровище — это люди: те, кто жили здесь, и кто живёт сейчас. Глава нашего района как-то поделился информацией, что в Тарусе официально зарегистрировано сто художников! Это место притягивает творчество.
Когда мы с моей женой Викой впервые прибыли в Тарусу, нас никто не знал. Однако вскоре нам предложили выставиться в Тарусской галерее. Это был маленький зал, но рядом, в других помещениях, висели работы Крымова, Борисова-Мусатова… Все — удивительные художники!
Да, Таруса — это люди.
Елена Утенкова
Детство я провела на съёмных дачах в Тарусе. Бабушка говорила, что летом нельзя жить в городе, детей надо вывозить на природу. Сама бабушка впервые приехала в Тарусу с Валерией Ивановной Цветаевой в двадцатых годах прошлого века. Получается, что наша семья уже столетие в Тарусе.
Бабушка уезжала вместе со мной на все три летних месяца, так длилось до моих 17 лет. Какое море, если есть Таруса?! Для меня не было ничего прекраснее. Таруса — это лето, нет уроков, вольная жизнь… Я ходила с подружкой за грибами, на речку, мы ездили на велосипедах, плавали на острова, играли в казаков-разбойников в овраге, а зимой Таруса мне снилась. Целое поколение выросло в Тарусе. Так я воспитывала и своих детей — вывозила их в Тарусу.
Таруса совпала с образом места, которое можно передавать детям, которым можно делиться.
Мой папа был влюблён в Тарусу. Он был художник. Запах масляной краски, походы на этюды — всё это для меня неотделимо от тарусского детства.
Ландшафт, в котором живёт человек, становится его органической частью. В Тарусе — лирический и сложный ландшафт из занавесов: отражения на реке, рощи…
Если говорить о творчестве, то для меня в пейзаже важно не конкретное место, а совпадение душевного состояния с гармонией, которую тебе дано увидеть. Если увиденное откликается внутри, совпадает, то это знак зафиксировать, запомнить и изобразить совпадение внутреннего чувства и природы.
Фотографии часто переполнены деталями. Мне детали мешают. В пейзаже, да и в портрете, впечатляют акценты. Люди расставляют акценты в жизни, а художник ставит их в работе. Вот эти акценты и способность передать состояние, а не конкретное узнавание места, и впечатляют в пейзаже, этим работы и отличаются друг от друга.
Для меня рисование — акт благодарности в ответ на дар увидеть красивое. Бывает, что ничего не видишь. Возникает чувство, что тебя наказали или ты сам себя наказал. Мир абсолютно прекрасен, и он — доказательство того, что Бог есть, и Он непознаваем. Эта такая красота — выйти в Тарусе к реке: кусты, вода, травы, опушка леса… А если в лес войдёшь — это космос.
Рисование — как жест ответа. Если я не рисую, я мучусь, как если бы мне пришло письмо, а я не отвечаю. Начинается ощущение потерянного времени, даже чувство вины перед собой.
Бывает состояние, когда не видишь и не рисуешь. Лечится это работой. Поработаешь в мастерской, потом едешь в метро и думаешь: «Какие лица! Как бы всех нарисовать!» Если же долго не работал, никуда не смотришь.
Иногда работы получаются из отчаяния, когда ты словно прорываешься сквозь что-то.
Заметила, что «хотеть» для меня как для художника вредно. Когда я «хочу» изобразить, то получается вымученная иллюстрация. Творчество — свободный процесс, когда внутреннее знание направляет и ведёт изнутри. Бесконечный вопрос художника: форма и содержание. Работы обретают разные формы, потому что мы опираемся на наше внутреннее знание и чувства, и поэтому содержание обретает индивидуальность, которой художники и отличаются друг от друга.
Художник — это проводник, или инструмент. Как в оркестре бывают скрипка, виолончель, флейта, так и все мы — разные инструменты. Я очень боюсь, что это прекратится. Если не будет вдохновения, это страшно.
Суета и страх убивают. Искусство вне повестки дня. Оно вечное, так или иначе, оно — божественное. Ты как тварь, как часть мира, тоже начинаешь что-то творить.
Искусство даёт кислород. Можно целый день убираться дома, готовить, встречать гостей, а потом выйти на улицу с собакой — и понять, что это событие, которое важно для тебя лично. Ты вышел из привычного и общественного в то, что к тебе не имеет прямого отношения: экономического, психологического. Я думаю, что мои родственники, когда приезжали в Тарусу, тоже выходили в мир над какими-то материальными, личными вещами. Это даёт кислород.
Насколько искусство имеет отношение к надмирности, настолько оно нам интересно. Это не про то, что ты поднялся над миром, а про то, что ты увидел красоту. Она рядом.
Рисование — это основное. Ещё я пишу тексты. Мне говорят: «Пиши, пиши!» Но это не от меня зависит. Иногда пишется, а иногда рисуется.
Михаил Тихонов
Работы на тему зеркал посвящаются маме.
Мне от мамы осталось шестигранное зеркало. Зеркало — вещь опасная, загадочная, а если оно непростой формы, то задумываешься о смысле. Я в последнее время интересуюсь символами и знаками. Вот 6, как и 9, 12 — знаковые цифры. При это я не знаю, что значат шесть граней у зеркала, но это определённо красиво. В Доме Мельникова на Арбате шестигранные окна. Меня уговаривали продать это шестигранное зеркало, потому что оно как окно у Мельникова. Я отказался. Это невозможно. Туда мама смотрелась, ну как?
Хочу, чтобы у зрителя, когда он смотрит на мои работы, рождался ВОПРОС. Вопрос — и никаких ответов! Глупо прийти и найти ответ. Разве поможет, если найдёшь ответы на все свои вопросы? Думаю, что будет наоборот. Какие чувства я ощущаю и сколько их — столько должно быть и вопросов.
Хороший учитель заметит способности ученика, но не будет хвалить и восхищаться умениями и талантом. Кто так делает, тот не учитель, а менеджер. Хороший учитель скажет: «Ну что ты тут напорол, а?» Потом тихо нашепчет общим знакомым, так, чтобы ты узнал: «У него прирождённые живописные способности». Тонкая вещь — уметь похвалить и подзатыльник дать. Здорово, если между учеником и учителем возникает чувство, что они понимают друг друга. Мы ведь все на чувствах живём. У кого нет чувств, тот просто зря родился.
Про творчество, или Что в моей творческой жизни заставляет «заковать Хроноса» — это момент.
Лето. Москва. Открытый балкон. Тепло и распахнута форточка. Тут слышу звук, вроде лёгкого, непонятного топота. Оказалось, что птица залетела. Маленький, глупый ребятёнок ищет, как выбраться через стекло. А за окном сидит вторая птица, смотрит и думает про подругу: «Что ж ты глупая такая?» Я взял в ладонь птицу-малышку. Что мне оставалось? Надо же помочь выбраться. Я аккуратно прижал её к стеклу. Птица пожила в руке секунды, а когда отпустил, обе подруги улетели.
В те мгновения, пока птица затихла в руке, жизнь — чужая, не моя — с хрупкой надеждой присмирела. Фантазирую, что птица подумала: «Что же будет?» Этих секунд хватило, чтобы сохранить то ощущение. Это было, как печать времени, застывший кусок. Запечатал чувства.
Я рисую Время. Время формулирую как пережитое, а переживаем мы через материал. Господь через людей говорит, а люди через материал общаются друг с другом. А материал какой? Либо уголь, это тоже «пережитое», либо графит.
Я пишу в чёрно-белых цветах и иногда добавляю полутон.
Я нашёл ответ, как обратную связь на размышления о времени, у философа Мераба Мамардашвили. Попробую передать смысл его слов. Потерянное время — это время всех неживых моментов, моментов, когда мы должны были работать, но были бессильны что-либо сделать с ситуацией, потому что получили сильное, «ударившее в душу» впечатление, и растерялись. Это потерянное время преследует меня. А так как пишу я пережитое, то оно остаётся в памяти моментами, деталями, вспышками — как будто светом ударило. Поэтому есть только свет и тень. Попутно появляется фактура, когда в процессе работы материал «разговаривает» со мной. Этого достаточно.
Каждая картина, которую я пытаюсь родить и потом спроецировать в материале — мой способ заковать время. «Ударившее в душу впечатление» — это о куске времени, который застрял во мне. Вот вспомнил ситуацию. Я вышел из подъезда — юный молодой человек, только начал курить. Сигарета в зубах, дверь толкаю ногой и передо мной отец. Он так внимательно на меня посмотрел. Ничего не сказал. В такие моменты что-то застывшее возникает.
В некоторых работах мне удалось пережитое запечатлеть.
Я женился на тарусянке и Тарусе. Стараюсь больше времени проводить в здесь, даже зимой. Зимой тут никого нет. Живётся хорошо.
Из беседы с Галиной Иосифовной Маневич, вдовой Эдуарда Штейнберга
Галина Иосифовна Маневич (вдова Эдуарда Штейнберга)
Эдик (Эдуард Штейнберг — прим. ред.) считал Тарусу Родиной. Семидесятипятилетний жизненный путь мастера неразрывно связан с событиями, которые происходили здесь. Впервые в Тарусе в 1957 году он почувствовал себя художником и начал работать.
У Эдика не было академического художественного образования, как и аттестата средней школы. Я почти уверена, что именно этот факт раскрыл его внутреннюю свободу и самобытность, позволив стать выдающимся художником. Природа одарила Эдика способностью самовыражаться, говорить языком живописи. В течение жизни Эдик встречал людей, которые подсказывали, направляли и впечатляли его. В юности таким человек был отец, Аркадий Штейнберг, — талантливый поэт, переводчик и художник. В 1937 году Аркадия Штейнберга арестовали, и несколько лет он провёл в лагерях. Нельзя сказать, что отец учил Эдика — скорее, художник находился под влиянием их разговоров.
Эдик рано осознал себя художником — это произошло в 1957 году. Уже в начале шестидесятых он открыл свою тему в живописи. На протяжении шестидесятилетнего творческого пути характер его работ внешне трансформировался, однако основные мотивы, движущие им, были выработаны в начале. В первых произведениях ярко проявились темы смерти и красоты, которые волновали его на протяжении жизни. Идея Достоевского о том, что красота спасёт мир, укоренилась в сознании Эдика. Он видел в красоте не только внешнее, но и духовное спасение как мира, так и себя как художника. В середине шестидесятых Эдик создаёт метафизический натюрморт. В работах появляются атрибуты вечности, такие как камень, раковина, рыба, птица.
В своих произведениях Эдик задавал вопросы, в первую очередь самому себе. Эти размышления и вопросы стали содержанием его творчества, метафизическим исканием о конце и начале существования. Эдик обладал удивительной интуицией. Его друг, писатель, философ и режиссёр, Евгений Шифер, с которым он познакомился в 1968 году, разгадал в картинах Эдика религиозный смысл, о котором сам художник не догадывался. Евгений объяснял Эдику символику: что обозначает рыба в христианском сознании, значение образа птицы. Эти символы интуитивно уже существовали в творчестве художника, прежде чем он с ними познакомился и осознал. Со временем Эдик начал использовать эти символы, уже понимая их философское и религиозное значение.
Невзирая на тяжёлые жизненные обстоятельства, бескомпромиссное творчество и временами нищету, в работах Эдика не чувствуется ни агрессии, ни раздражения. Его картины излучают гармонию, которую ему удалось сохранить в себе. Мне кажется, Эдик был наделён тонким чувством красоты и добра, сохранил в себе ощущение детства.
Эдик был виртуозный рыбак и каждое лето в Тарусе рыбачил. Рыбалка не была развлечением, хотя он приносил рыбу, даже когда остальные возвращались пустыми. Он серьёзно относился к пребыванию в лодке, на реке. Время в лодке стало медитативными уроками созерцания пейзажа, в котором находился художник. На реке он переживал осмысление неба, земли, которые почти всегда присутствовали в живописи. Горизонт, фигуры, которые он вписывал в горизонт и создавал вертикаль, пространство креста между небом и землёй…
Работы, представленные на выставке, составляют цикл, созданный в последнюю зиму в Тарусе, когда Эдик уже сильно страдал от болезни. Тем не менее каждое утро он вставал, топил печку и направлялся в мастерскую. Творчество было его истинной страстью. Произведения того периода можно считать творениями подвижника. В них он задавал свои последние вопросы.
В нашем доме не было его работ. Они висели у нас, только пока сушились. Эдик не любил смотреть на свои картины. По его мнению, произведение жило, пока он над ним работал.